Cайт писателя Владимира БоровиковаСовременная
русская проза

Пьесы

Ван Гог


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


Винсент Ван Гог - художник

Тео Ван Гог - его брат

Виллемина Ван Гог - его сестра

Отец

Мать

Христина

Терстех

Мэтр Мауве

Ученик Мауве

Ван Раппард

Доктор

Марго Бегеман

Валентина Бегеман

Поль Гоген — художник

Натурщица 1

Натурщица 2

Художник 1

Художник 2

Художник 3

Критик

Молочница


Действие 1


Раннее утро. Гостиная в пасторском доме. Приметы наступающего Рождества, за столом пастор Ван Гог, в руках у него газета.


Мать (подходит к столу). Я беспокоюсь за него, он то возбужден, то подавлен, мечется из стороны в сторону, не находит себе места…

Отец (переворачивает страницу). Да, он вступает в мир и этот мир поразил его. Впрочем, поиски его затянулись, он не гений, вот что можно сказать определенно.

(Молчит, углубляется в газету.)

После паузы: Налей, пожалуйста, еще кофе.

Мать (наливает кофе из высокого белого кофейника). Намазать хлеб маслом? (Ставит кофейник)

Отец. Спасибо, ты очень добра.

Мать. Мне очень хорошо с тобой вдвоем ранним утром в тихом нашем доме, когда едва-едва светает, и окна постепенно становятся белей и белей, как будто кто-то освещает их с той стороны. (Садится рядом.)

Я помню всех наших детей, когда они просыпались и выходили из своих комнат, и над столом появлялись их головки, с утра, как сейчас, в светлом полумраке.

Вот этим колокольчиком я будила их в детстве (показывает маленький медный колокольчик).

Я так счастлива, что сижу рядом с тобой. (прижимается к нему) Я люблю твой запах, запах твоей трубки.

Отец. Видишь ли, в жизни все сложнее и проще, чем представляется на первый взгляд. (Смотрит в окно, откладывает газету.) Он ведет себя как маленький мальчик, который увидел что-то перед собой и испугался. Он не догадывается, что все прошли через это, и смысл состоит в том, чтобы не испугаться, а жить.

Нет большего безрассудства, чем подчинять мир своему воображению. Будем надеяться, что он привыкнет к жизни и тем обязанностям, которые налагает она на людей.

Мать. Я молю Бога об этом.

Отец. И все же, скажу откровенно, последнее время он выводит меня из себя, особенно когда начинает проповедовать.

О себе он говорит высокопарно: печален, но всегда радостен. В последний его приезд я хотел поговорить с ним о месте работы, но он дал мне проповедь о страннике и сказал, чтобы я прочитал ее.

Вот его проповедь. (Достает из кармана листок):

«В сумерках одинокий странник бредет по дороге в гору, на которой виден сияющий в лучах заходящего солнца прекрасный город. По дороге он встречает женщину и спрашивает у нее: „Все время ли дорога к городу идет в гору?“ „Да самого конца, — отвечает женщина.“ Странник отправляется далее со вздохом, но и с надеждой достичь все же прекрасный город. В заключении сказано: вода дойдет до губ твоих, но выше не поднимется.» Я спросил его: «Кто же ты сам?» Он ответил: «Я странник…» Впрочем, оставим этот разговор, ведь завтра Рождество… (Подходит к окну).


Бьют часы.


Действие 2


На сцене детская комната, две кровати друг против друга, окно в изголовье, приглушенный шепот.


Винсент. Я только что проснулся и лежал, боясь словами нарушить мир, что открылся мне. Иногда, перед тем как проснуться, просветление охватывает меня. Весь мир открывается взору, и я ясно вижу себя и свой путь.

Тео. Я тоже проснулся и лежал с закрытыми глазами и слышал, как ударили часы в гостиной.

Винсент (приподнимаясь с кровати). Да, ударили часы! (вскакивает) Ударили часы, Тео, ударили часы и нужно действовать! Неужели ты не понимаешь, что в жизни есть что-то другое, а не только этот дом, где все замкнуто и предопределено. Неужели и для нас этот круг?!

И все же, есть великий смысл жизни, к которому следует идти, даже жертвуя собственным счастьем! Послушай, что я вычитал: «Чтобы жить и трудиться для человечества, надо умереть для себя». И это глубоко верно! Люди застыли в себе. Как лошади они вертят жернова, и уже не замечают пройденный путь. Нужно разбить этот круг, вырвать из него людей.

Тео. Винсент, у людей нет сил, чтобы разорвать этот круг…

Жаль, что последнее время ты часто ссоришься с отцом.

Винсент. Я и не думаю ссориться с ним, но некоторые взгляды его мне претят. Он говорит, что Фауст всего лишь рассказ о безнравственной любви и мир вполне бы обошелся без него. Когда я начинаю спорить, он заявляет, что я его убиваю, а сам преспокойно курит трубку.

Тео. Винсент, отец искренне желает тебе добра.

Винсент. Возможно, но оставим, оставим это. Скажи мне: испытывал ли ты чувство, когда приходится думать о множестве вещей и многое делать, ты вдруг останавливаешься и спрашиваешь себя: «Где я? Что делаю? Куда иду?» — и ощущаешь легкое головокружение. Я был продавцом картин, потом из меня хотели сделать теолога, и я согласился сдавать экзамены. Но однажды я спросил себя: кому больше

всего нужно доброе слово и участие? И сказал: самым бедным и обездоленным, тем, кто в поте лица добывает себе хлеб и никогда не ест досыта. Я решил пойти к этим людям и поехал в дальний шахтерский поселок. «Если, где и нужны мои проповеди, — думал я, то только там.» Я надеялся дать этим людям веру, свет в жизни. Тогда я еще преклонялся перед отцом и считал его дело единственно правильным в жизни.

Но полтора года среди обездоленных развеяли мои иллюзий, это был холодный душ для меня. Им нужен хлеб и врачебная помощь, а не проповеди. Как жаль, что я не знал медицины. Вот чем я мог действительно помочь им. Я испытывал чувство стыда, когда вспоминал, как читал им проповедь о путнике, идущем в гору.

От невыносимого стыда я выбегал вон из бараков, и брел, куда глаза глядят.

Можешь ли ты представить эти окрестности? Поздно вечером черные, как трубочисты, люди бредут по бесчисленным тропам, чтобы попасть в свои ветхие жилища и зажечь там огонь. «Кто эти люди, бредущие, согнув голову и видящие лишь тропу перед своими глазами?» — спрашивал я себя и вдруг понял, что это есть самое великое на Земле… Ты улыбаешься и удивленно смотришь на меня?

Тео. Нет, Винсент, я слушаю тебя.

Винсент. Все, что я сейчас говорю, кажется тебе высокопарным, как будто я нарочно сгущаю краски, но это не так. Эти люди и есть самое великое и вечное, что есть на Земле, только надо осветить их изнутри, вывести из бездны. И это может сделать только художник.

Тео. Но ты же почти не умеешь рисовать, Винсент.

Винсент. Я обучусь этому ремеслу… Я уже раньше делал наброски карандашом, но то были лишь легкие упражнения, я не видел идеи. Теперь же меня будто схватили за волосы. «Упражнения углем Барга» — моя настольная книга!

Из другой комнаты слышится звон колокольчика.

Мать. Винсент, Тео! Мальчики, вы уже встали?! Поздоровайтесь с отцом. У него сегодня много работы, а добрые слова детей дадут ему силы.

Рабочий отодвигает в сторону перегородку, скрывающую гостиную.

Тео подходит к отцу и протягивает сверток, перевязанный шнурком.

Тео. Это тебе подарок, папа, — музыкальная шкатулка! (целует отца).

Отец раскрывает шкатулку. Раздается музыка, похожая на звон колокольчика.

Отец. Спасибо, Тео. Ты всегда был заботливым и ласковым, мой мальчик. Сейчас я должен идти. Вечером мы поговорим с тобой. Я должен почитать проповедь… У каждого свой труд на земле.

Винсент (в сторону). Какой это труд?

Отец (как будто не слушая). У каждого свой труд на Земле.

Винсент. Говорить то, во что не веришь сам?!

Отец. Оставь свое раздражение. Ты не можешь достичь ничего определенного и поэтому противоречишь всем.

Винсент. Я достигну, и вы скоро увидите. Вы все скоро увидите… И это будет нечто получше, чем теологическая кафедра, о которой ты мечтал и которую не достиг…

Отец. Твое право поступать, как считаешь нужным…

Винсент. Что ж, вы считаете меня бездельником, бесплодной смоковницей. (Отходит к коридору, останавливается, говорит тихо, в раздумье.) Это ваше право, да, это ваше право.

Бывают бездельники по лени или слабости характера, — если хочешь, считай меня таким. Но есть бездельники, — и тебе не понять их! — которые сгорают от желания трудиться, но ничего не делают, потому что лишены возможности делать что-либо, потому что заключены в клетку… Птица в клетке весной понимает, что происходит что-то, для чего она создана, она знает, что надо что-то сделать, но не может этого сделать. Потом она начинает вспоминать и говорит себе: «Другие вьют гнезда и зачинают птенцов. Я же нахожусь в клетке»… И она бьется головой о клетку, но прутья не поддаются, и птица сходит с ума от боли!

Отец (как бы отвечая на собственные мысли). Слишком высокопарно, чтобы быть верным…

Винсент. Ты смеешься и видишь в этом пустые слова и преувеличения.

Отец. Я вижу одно, — ты не уравновешен и мечешься из стороны в сторону, тогда как другие тащат свою поклажу и не кричат об этом всему миру. (Пауза.)

Винсент. Тащат, чтобы упасть бездыханными и не кричат, потому что нет сил кричать? Потому что другие зажимают им рот, копаются в их душах.

Отец. Что ты имеешь в виду?

Винсент. Ты прекрасно знаешь! Но все кончено…

Отец. Остановись…

Винсент. Ноги моей больше не будет в этом доме.

Мать. Винсент…

Винсент бросается к двери, на миг замирает, не оборачиваясь, уходит.


Действие 3

Сцена в полутьме, на дальнем плане очертания города, порт. Около стену дома стоит Христина.


Христина (напевает). Шел кавалер, попыхивая трубочкой…

Винсент (идет, не замечая Христины, разговаривает сам с собой). Я поднимусь, вопреки всему я поднимусь и возьму карандаш, который бросил в минуту отчаяния…

Христина (напевает что-то, затем спрашивает). Кавалер, разрешите прикурить?!

Винсент останавливается. Христина подходит к нему, вдруг обнимает, садится на тротуар, напевает тихо: «Шел кавалер, попыхивая трубочкой, из каких дальних стран прибыл он к нам…»

Винсент (останавливается). Как вас зовут?

Христина (по-прежнему сидя на тротуаре). Христина… (Надевает кофту). Ветер какой промозглый…

Винсент. Вы дрожите?

Христина. Да, на улице промозглый ветер, он мчится издалека, и мачты кораблей не могут остановить его, он мчится сквозь них…

Винсент (наклоняясь над ней). Хотите пойти со мной?

Христина. Нет.

Христина (идет за Винсентом, поет). Шел кавалер, попыхивая трубочкой, из каких дальних стран прилетел он к нам, ветер какой его примчал…

Отодвигается перегородка справа. Открывается комната Ван Гога, мастерская, кровать. На стенах рисунки, надписи.

Христина (с удивлением смотрит на рисунки). Сколько здесь рисунков…

Винсент. Это мои упражнения… Я учусь рисовать. (Начинает работать).

Христина. Женщина тащит мешок с углем, бредущие в сумерках шахтеры, роющийся в мусорной яме бездомный. Но почему ты рисуешь так мрачно? А это что за надписи? (читает вслух)"Странник я на Земле"."Чтобы жить и трудиться для человечества, надо умереть для себя". (Про себя.) Как это мрачно… (Ван Гог исправляет что-то на рисунке) Ну, развлеки же меня! (Неожиданно.) Слушай, у тебя есть веревка? (Винсент протягивает моток веревки) Давай протянем веревку посередине комнаты. В одной половине будешь работать ты, а в другой будет наша спальня… Вот так… (Напевая, натягивает веревку с угла на угол, берет простыню с кровати, вешает на веревку.) Шел кавалер, попыхивая трубочкой… (Делает движение руками словно хочет взлететь)

Винсент (в сторону) Тебе нравится?

Христина. Я словно попала в мир, о котором мечтала с детства. У меня есть свой дом. Наконец-то, свой дом…

Винсент. Мне нужно закончить работу. Во что бы то ни стало закончить работу…

Христина. Тогда зачем ты меня позвал? Нашелся кто-нибудь, с кем я бы пошла. (Пауза) Знаешь, если мы решили с тобой жить, я должна сказать тебе одну вещь…

Винсент. Я должен изобразить человека в труде…

Христина. У меня есть ребенок, маленький мальчик. Я хотела, чтобы он жил с нами.

Винсент (подходит к ней) Как это замечательно… Трогательно и замечательно… Мы будем жить вместе, словно Святое Семейство! (Роется в углу, подходит к Христине) Мы повесим над колыбелью младенца вот эту литографию! (Подходит к Христине, показывает литографию) Взгляни, как просто художник изобразил Святое Семейство. Кажется в лучах солнца видна каждая пылинка…

Христина. От этой картины у меня щемит сердце.

Винсент. Христина, можно я буду рисовать твоего мальчика и тебя вместе с ним?!

Христина Конечно! (Уходит за простыню, расставляет вещи, напевает) Шел кавалер, попыхивая трубочкой… Ты не придешь ко мне?

Винсент. Нет. Мне очень бы хотелось, но нужно сжать зубы и работать. (Про себя). Я должен уподобиться крестьянину, который пашет поле и, несмотря ни на что, делает шаг еще и еще…

Начать следует с плеч.

Христина. Бр… я замерзла. У тебя ужасно холодно…

Винсент (оборачиваясь). Возьми чайник, там осталась горячая вода, и согрей себя. (Про себя). (Работет) Вот так работает углекоп. Жила на шее вот-вот разорвется.

Христина с чайником уходит за простыню.

Слышится стук в дверь, голос молочницы: Молоко, молоко! Свежее молоко! (Появляется молочница.)

Винсент (роется в карманах, достает мелочь). Вот возьмите…

Молочница (смотрит на него) Как вы отощали, сударь… На вас лица нет… Щеки ввалились, глаза горят, вы похожи на каторжника. Дайте-ка, я вам еще налью, вот выпейте…

Уходит. Снова возгласы за дверью: Молоко, молоко, свежее молоко!

Винсент. Христина, я принес тебе молока.

Христина пьет молоко.

Винсент. Как ты спала?

Христина. Чудесно… Попробуй, милый. Я видела, как ты работал… Мне так хотелось тебя обнять! (обнимает Винсента)

Стук в дверь: «Здесь проживает г-н Ван Гог?»

Голоса: Здесь, здесь… Только не шумите, куда вас принесло в такую рань?

Человек толкает дверь (реплика): Гм… открыто… (Появляется Терстех).

Винсент. Трестех? (Радостно) Рад тебя видеть!

Христина проходит мимо Терстеха, прячется за простыню, Терстех успевает разглядеть ее.

Терстех. Что это за женщина?

Винсент. Это моя жена.

Терстех. Ты с ума сошел?! Разве ты не видишь, что она беременна?

Винсент. Терстех, еще слово и я оборву наш разговор… Эту женщину я встретил ночью. Она была одинока как перст. Я привел ее к себе и теперь мы живем вместе. У нее есть маленький ребенок, он будет и моим ребенком.

Терстех (осматривается). У тебя, я вижу, новая страсть? Ты рисуешь. Почтальоны, углекопы, бомжи…

Винсент. Я открыл нечто для чего стоит жить. Я хочу изобразить жизнь простых людей…

Трестех (скептически) Хорошая идея, мой друг…

Винсент. Мэтр Муаве согласился давать мне уроки.

Трестех. Муаве… его парусники на море неплохо продаются в моем магазине… Мой друг, все это вовсе не так ново, как ты полагаешь… А кто заказчик на этих твоих мусорщиков? Неужто они сами будут платить?!

Винсент. На этих людях держится мир. Возможно, когда-нибудь художники покажут их миру и мир увидит чистые бескорыстные сердца…

Трестех. Ты мечтатель и не изменился, а у меня к тебе предложение…

Из-за ширмы появляется Христина.

Христина (протягивает руку). Меня зовут Христина. Винсент обещал жениться на мне. Он сказал, что мы будем жить как Святое Семейство…

Терстех. Это мило… очень мило…

Появляется мэтр Мауве и ученик.

Мауве. Какое общество… Сам господин Терстех и с ним прелестное существо.

Ученик. Мое почтение, господин Терстех.

Мауве. (Подходит к Ван Гогу, просматривает рисунки). Вы делаете бесспорные успехи, мой друг… Однако не пытайтесь перепрыгнуть через важные ступени… помните о каноне… Искусство весьма трудное ремесло, вам нужно больше работать с гипсами. Зайдите ко мне через пару недель, я дам вам несколько великолепных голов.

Мауве подходит к Терстеху.

Мауве. А вот свежий анекдот…

Незамеченным появляется пастор Ван Гог. Он смотрит на собравшихся, делает несколько неуверенных шагов, останавливается, уходит.

Мауве (Христине). Какие у вас прекрасные волосы — настоящее золотое руно. Мне как раз нужно для пастушки на заднем плане. (Ученику) Возьмите ее на заметку, мой друг…

Молодой художник (тоном знатока). Чересчур крупные руки, вряд ли сгодится… (В сторону) Пастушка — потаскушка!

Мауве. Делайте что вам говорят и не задавайте лишних вопросов…

Христина (с достоинством). Господин Терстех сделал Винсенту выгодное предложение.

Трестех. Да, я думал предложить место продавца в моем магазине.

Мауве. В таком случае ему не придется переучиваться.

Художники. Ха-ха-ха!

Винсент (сама с собой). Только бы они не сбили меня с пути, не засыпали песком. Эти многоголосые лица…

Мауве (Ван Гогу). Подумайте, крепко подумайте… А вот еще один анекдот про пастора наших душ.

На сцене остаются Ван Гог, Христина и Трестех.

Винсент. Стин, если ты не слишком устала, попозируй мне…

Христина (садится на стул) Вот так?!

Винсент (работая, разговаривает сам с собой). Видишь ли, Стин, сейчас, когда схлынул поток, можно более пристально присмотреться к вещам. Я вспомнил, что ты говорила мне о своем ребенке. Я отобрал несколько гравюр, которые мы повесим над детской кроваткой… Сядь, пожалуйста, вот так.

Христина. (вскакивает и рыдает). Детская кроватка, литографии, поэзия рождественской ночи, — жалкие подачки. Я знаю, что до меня тебе нет дела, ты занят только собой. Ах, как я все это ненавижу! (обхватывает лицо руками) Я задыхаюсь в этой тюрьме! (Выбегает на улицу).

Терстех (развалившись на стуле, философствует). Видите ли, Ван Гог, я часто размышлял об искусстве, почему вы им вдруг увлеклись. Вот все кричат: искусство, искусство… Но так ли это важно? Не есть ли это прием для заманивания и одурачивания простаков?! Да, и вообще, что такое искусство?! Мэтр Мауве прекрасно рисует море, корабли, мачты, он может, как никто, изобразить вечернее золотистое сияние или то ажурное переплетение снастей на корабле, что так восхищает нас… Здесь есть нечто неуловимое, чему подражать почти невозможно. Я плачу за них рыночную цену… А возьмите, дымку, тот золотоносный плащ, который набрасывают итальянцы на лик человека, когда кажется, что лицо соткано из солнечных лучей… Ведь вы никогда не будете Рафаэлем, вот в чем дело… Разве доступна вам игра света и тени, оттенки реальности?!

Винсент (в сторону). Нет никакой тени…

Терстех (прислушивается). Что вы сказали?!

Винсент (в сторону). Ее нет, ее выдумали.

Терстех (не слушает, продолжает свои мысли). Тогда на что же вы претендуете? Видите ли, человечество даже не выработало принципов, что следует делать, а что нельзя делать никогда. (Пауза.) Чем мы отличаемся от вас? Только одним — у нас есть дело, признанное обществом. Да, в великом механизме, который представляет собой человеческое общество, мы имеем свое дело. Здесь равно важен пастор и продавец картин. (Встает)

Извините, я вас люблю, мой друг, и говорю так откровенно. Рисуйте с гипсов, как вам советует метр, и умерьте свое честолюбие.

Винсент. Даже, если б у меня было время, Терстех, я не потратил бы и минуты на разговоры с тобой.

Терстех. Думаю, мои слова запали вам в душу.

Винсент (про себя). Я лучше б служил лакеем, чем слушал тебя.

Появляется Христина.

Христина. Сегодня было столько мужчин, у меня закружилась голова…

А, что если я вернусь к своим прежним занятиям?

Трестех. Было бы весьма разумно… Рассчитывайте на меня…

Христина смеется. Терстех жмет ей руку, уходит.

Винсент. (Ходит по комнате, останавливается перед гипсами).

Безжизненные головы, которые я пытался рисовать. Улыбающиеся безжизненные лица… Прочь незрячие глаза! (Разбивает головы, останавливается. Пауза.)

Я не могу работать теперь, какие-то тени бродят вокруг меня, липкий пот стекает по спине…

Христина в оцепенении смотрит на Ван Гога. Появляется Мауве.

Мауве. А вы, оказывается, вероломны, мой друг… У вас скверный характер… Вы искали моего покровительства, я вызвался опекать вас и вот награда за мои усилия. Больше мы с вами не увидимся. (Поворачивается, собирается уйти.)

Винсент. Постойте, Мауве, послушайте, я все вам объясню! Я не могу рисовать эти безжизненные лица.

Мауве. А что бы вы хотели? Рисовать лики народа?!

Голоса: Лики народа?! Ха-ха-ха-ха!!! Он хочет рисовать лица народа, ха-ха-ха-ха!!!

Мауве. Вы дилетант, просто дилетант, мой друг…

Винсент. Эти головы мертвы, им неведомы людские страдания.

Мауве. Дилетант, и будете им всю жизнь…

Винсент. Я не могу это рисовать.

Мауве (уходя). Вы дилетант и никогда не поймете настоящего искусства…

Винсент теряет сознание, падает.

Христина (бросается к нему). Винсент, что с тобой?! (Прижимает его к себе.) Я сделала тебе больно… Прости меня, милый…

Рабочий закрывает сцену перегородкой.


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ